Запретное мнение

«Одной рукой тушить пожар, другой — оплачивать услуги поджигателя». Дональд Трамп провёл очередной «весьма успешный» разговор с Путиным. США временно ослабляют санкции против российского дизеля, открывая Москве возможность заработать на поставках топлива. Трамп объявил о договорённости немедленно вывести на американский и мировой рынки 300 тысяч тонн российского дизеля, затем ещё 500 тысяч в ноябре, миллион следом и потенциально ещё три миллиона тонн. Всего — до 4,8 миллиона тонн. Правда, последние три миллиона зависят от состояния российских НПЗ, которые Украина последние месяцы методично атакует. Американский Минфин уже выдал временное разрешение на операции с российским дизелем до апреля 2027 года. Пока Трамп договаривается с Путиным о торговле топливом, российские ракеты и беспилотники уничтожают украинскую энергетику. 8 октября Киев пережил масштабные отключения электричества после удара по важному энергетическому объекту. Останавливалось метро, возникли перебои с водоснабжением, целые районы погрузились в темноту. На следующий день аварийные ограничения продолжились. Впереди зима, а российская оккупационная армия продолжает наносить удары по инфраструктуре, обеспечивающей жизнь миллионов простых людей. И именно в этот момент Вашингтон решает облегчить Кремлю доступ на топливный рынок. Москва разрушает украинскую энергетику. Вашингтон помогает Москве продавать энергоресурсы. А Украине предлагают продолжать верить в американское миротворчество. Одной рукой тушить пожар, другой — оплачивать услуги поджигателя. Причина американского великодушия вполне земная. Дизель в США резко подорожал, впереди промежуточные выборы в Конгресс, а американским фермерам и перевозчикам совершенно неинтересно оплачивать геополитические приключения Белого дома. Поэтому Трамп ищет дешёвое топливо. И обнаруживает Путина. Преступника, против которого Вашингтон ещё недавно вводил новые санкции за продолжение агрессивной войны. Теперь с ним заключается топливная договорённость. Станционное давление является одним из немногих экономических инструментов, способных повышать для Кремля цену продолжения войны. Если ограничения снимают без сопоставимых уступок, Москва получает доходы и совершенно определённый политический сигнал: достаточно дождаться, пока у Вашингтона возникнут собственные проблемы. Главный риск — даже не в конкретных поставках дизеля. Кремль может окончательно убедиться, что продолжение войны не мешает получать новые экономические уступки. Зачем отказываться от ударов по Украине, если американский президент и без того готов искать с тобой взаимовыгодные сделки? Зачем менять курс, если очередной международный кризис вновь превращает Россию в необходимого торгового партнёра? И вот уже вместо экономического принуждения к переговорам Путин получает дополнительный источник экспортных доходов. Американский президент рассчитывает снизить цены на заправках. Российский — продолжить войну на более выгодных условиях. А жители Киева тем временем сидят без света и воды. Пожалуй, более выразительную иллюстрацию нынешней дипломатии представить трудно. Трамп торгуется с Путиным за дизель. Путин торгуется с Украиной за право оставить её без электричества. И единственный, кому пока действительно приходится платить по счетам, — украинский гражданин.

«Цифровой детокс» вернулся к отправителю». Война добралась до российского интернета. Причём на этот раз не усилиями Роскомнадзора. В ночь на 8 октября беспилотники атаковали дата-центр «Яндекса» в Сасове Рязанской области. Начался пожар, работа площадки оказалась полностью остановлена. Под удар попал один из пяти крупнейших центров обработки данных компании, рассчитанный на десятки тысяч серверов. Масштаб повреждений пока неизвестен. В «Яндексе» уже признают, что восстановить оборудование может оказаться невозможно. Последствия почувствовали не только пользователи самого «Яндекса». Возникли сбои в работе облачной инфраструктуры и сторонних сервисов. Проблемы фиксировались у различных интернет-платформ, компаний и даже банков. Самое интересное, что на площадке в Сасове размещены два из трёх суперкомпьютеров «Яндекса», используемых для обучения нейросетей. Вот такая занимательная история про технологический суверенитет. Четыре с половиной года Кремль рассказывает о грандиозном технологическом рывке, собственном искусственном интеллекте и независимой цифровой инфраструктуре. А затем выясняется, что вся эта высокотехнологичная конструкция вполне способна остановиться после обычного физического удара по зданию с серверами. И здесь появляется новая проблема, которую уже невозможно решить очередным запретом VPN. До сих пор украинские удары систематически затрагивали нефтепереработку, энергетику, склады и промышленность. Теперь в зону риска попадает инфраструктура, на которой держится значительная часть цифровой экономики. Банковские операции, корпоративные базы данных, облачные вычисления, электронная коммерция, государственные и частные информационные системы. Современная экономика давно существует не только в заводских цехах. Она существует в дата-центрах. И они, как выясняется, тоже горят. Причём в конце сентября российская оккупационная армия сама начала наносить удары по украинским центрам обработки данных. Минобороны даже придумало для происходящего издевательское название — «принудительный цифровой детокс». Теперь сеанс оздоровления вернулся к отправителю. И вовсе не обязательно уничтожать весь российский интернет, чтобы нанести ему дорогостоящий ущерб. У крупных компаний есть резервные площадки и возможность перераспределять нагрузку. Однако резервирование не бесплатно, восстановление сложного оборудования требует времени, а некоторые вычислительные мощности невозможно быстро заменить. Следовательно, теперь бизнесу придётся учитывать ещё одну статью расходов: защиту и географическое распределение серверной инфраструктуры на случай новых атак. А если такие инциденты станут регулярными, последствия будут накапливаться. Больше расходов на безопасность. Дороже вычислительные мощности. Сложнее развитие отечественных IT-продуктов. Выше риски перебоев у компаний, которые ещё вчера вообще не задумывались о войне. Все предпосылки для дальнейших ударов есть. Путинский режим продолжает атаковать украинскую инфраструктуру, ВСУ расширяют географию ответных операций. Цифровые объекты теперь тоже оказались внутри этой логики эскалации. Российскому искусственному интеллекту приходится знакомиться с последствиями войны. Собственного разума у государства на этот случай не хватило.

«Путин будет «жить» столько, сколько потребуется конструкции, построенной вокруг его имени». Каждый день рождения Путина запускает один и тот же ритуал: эксперты снова пытаются угадать, сколько престарелому Вождю осталось. Провластные комментаторы изучают «крепкое рукопожатие», бодрую походку и уверяют, что президент ещё всех переживёт. Их оппоненты рассматривают новые морщины, запинки, оговорки и начинают делить наследство. Истина скучнее: Путин — 74-летний человек. А человек, как известно, иногда смертен внезапно. Никто не застрахован от того, что очередная прогулка с Шойгу по тайге однажды закончится особенно неудачным знакомством виска с веткой. Но куда интереснее другой вопрос: а что вообще изменит физическая смерть Путина? Возможно — почти ничего. Современная персоналистская диктатура давно существует не только в теле конкретного человека. Она существует в телевизионной картинке, заранее записанных обращениях, тщательно отобранных встречах, пресс-релизах и бесконечном производстве образа Вождя. Если система способна неделями показывать президента исключительно в удобном ей формате, технически поддерживать его «присутствие» после смерти сегодня значительно проще, чем ещё двадцать лет назад. Записанные обращения. Архивные кадры. Монтаж. Синтез голоса. Цифровое изображение. Для населения, которое и живого Путина в основном видит через экран, разница становится всё менее принципиальной. Путин может оказаться нужен системе даже после того, как перестанет быть нужен собственному организму. Пока элиты не договорились о преемнике, пока не распределены гарантии, активы и силовые полномочия, смерть центральной фигуры способна создать слишком много ненужных вопросов. А значит, теоретически объявлять её немедленно вовсе не обязательно. Путин будет «жить» столько, сколько потребуется конструкции, построенной вокруг его имени. А когда новый баланс будет найден, страна получит официальное сообщение: возраст, нагрузки, последствия болезней, скоропостижная кончина, государственный траур и заранее подготовленный преемник у гроба. Потому что главная ошибка — считать путинизм просто биографией одного 74-летнего выжившего из ума диктатора. Путинизм давно стал системой воспроизводства самого Путина. Сменить лицо можно. Гораздо сложнее заменить аппарат, интересы, силовиков, собственность, пропаганду и миллионы чиновников, которые научились существовать именно внутри этой конструкции. Поэтому вопрос «сколько осталось Путину?» вообще может оказаться второстепенным. Гораздо важнее: сколько осталось системе, которой Путин уже давно нужен не столько как человек, сколько как интерфейс. И если в кремлёвских архивах действительно заранее складируют обращения, встречи и прочие «консервы», удивляться тут нечему. В подобных системах лучше иметь лишние записи Вождя. Мало ли что. До следующего обнуления ещё дожить надо.

«Это первые счета за решение сделать долгую кровавую войну нормальным состоянием общества». За последние дни в РФ сразу два дела об убийствах с расчленением оказались связаны с людьми из военной среды. В Москве задержан Теймураз Гогиашвили, служивший в террористическом батальоне «Спарта». Его обвиняют в убийстве 54-летней женщины и её 19-летней дочери; тело одной из жертв было расчленено. В Нижегородской области дезертировавшего военнослужащего обвиняют в убийстве трёх женщин и попытке вывезти расчленённые тела в «Газели». По неофициальным данным, нижегородский обвиняемый был также участником войны в Украине. Два чудовищных дела подряд — это уже тенденция. Делать вид, что четыре с половиной года массового насилия никак не изменят российское общество, было бы уже совсем наивно. «Новая газета Европа» изучила судебные решения по участникам войны: с 2022 года за обычные, невоенные преступления осуждены более 8 тысяч военных и «ветеранов». Около 900 проходили по насильственным статьям, как минимум 423 потерпевших погибли. Причём за убийства и тяжкие увечья ветеранов судили примерно вдвое чаще, чем мужчин сопоставимого социального профиля. Это минимальная оценка: далеко не все приговоры публикуются. И вот здесь начинается истинная цена войны, которую невозможно вписать в строку военного бюджета. На фронт несколько лет массово отправляли людей, уже имевших тяжёлый криминальный опыт. 27% «ветеранов», попавших затем под суд, были судимы ещё до войны; сотни ушли воевать непосредственно из колоний и получили помилование. К этому добавляются годы жизни в среде, где насилие является профессией, постоянная угроза смерти, ранения, алкоголь, потеря социальных связей и зачастую очень слабая система возвращения к мирной жизни. Это не оправдание преступлений, а описание механизма. Государство сначала собирало на войну людей, которым иногда само же ещё вчера запрещало выходить за ворота колонии. Потом учило их убивать, выдавало оружие, награды и новую социальную идентичность — «героя». А затем часть этих людей просто возвращалась в обычный подъезд, семью, бар, гараж. Переключателя «война закончилась, теперь снова живём нормально» в человеческой голове не существует. При этом российская система ещё и систематически подчёркивает особый статус участников войны. Исследование судебных дел показало, что суды по многим категориям преступлений реже отправляют ветеранов в колонию и чаще назначают более мягкие наказания. В отдельных случаях участие в войне становится смягчающим обстоятельством. Получается токсичная смесь. Человек возвращается из среды предельного насилия, государство сообщает ему, что он «герой», общество должно относиться к нему с особым уважением, а институты реабилитации и контроля оказываются значительно слабее машины, которая четыре года занималась его отправкой на фронт. И количество вернувшихся будет только увеличиваться. Пока война продолжается, значительная часть оккупантов остаётся там. Поэтому даже критически настроенные исследователи отмечают: масштабного всплеска насилия в общероссийской статистике пока не видно, а нынешние преступления «ветеранов» ещё не определяют общую криминальную картину страны. Но именно массовая демобилизация после окончания боевых действий станет настоящей проверкой. То есть самое тяжёлое последствие ждёт РФ впереди. Когда сотни тысяч экс-бойцов с ПТСР начнут возвращаться не по одному, а массово. На рынок труда, где фронтовая зарплата внезапно исчезнет, в семьи, от которых они годами жили отдельно. С травмами, зависимостями, привычкой к оружию и совершенно другим порогом восприятия насилия. И стране понадобится огромная система психотерапии, психиатрической помощи, лечения зависимостей, социальной адаптации и контроля оружия. А российское государство пока гораздо убедительнее умеет отправлять человека на войну, чем возвращать его из неё. Именно поэтому нынешние криминальные хроники стоит воспринимать не как коллекцию особенно жутких происшествий. Это первые счета за решение сделать долгую кровавую войну нормальным состоянием общества.

«Пространство самостоятельного знания сужается, а государственного нарратива расширяется». Глава СПЧ Валерий Фадеев предложил сократить школьные программы по математике, физике и химии сразу на 20–30%. Причина сформулирована лаконично: курсы якобы «переполнены лишней информацией, лишними знаниями». Сам набор «лишнего» примечателен. Математика. Физика. Химия. То есть дисциплины, без которых несколько странно рассуждать о технологическом суверенитете, собственной промышленности, инженерных кадрах и великом научном рывке. Причём оптимизация школьного образования уже идёт. Курс обществознания сократили с шести лет обучения до трёх — теперь он остаётся только в 9–11 классах. Иностранный язык в 5–7 классах урезают с трёх уроков в неделю до двух, суммарный объём сокращается с 510 до 408 часов. Освободившееся время, в частности, передают истории, которую ведут по лжеучебникам Мединского, и новым обязательным дисциплинам, преимущественно пропагандистского толка. Тенденция очевидна. Меньше иностранного языка, обществознания, математики, физики и химии. Больше помывки мозгов и зомбирования. Официальное объяснение тоже существует: школьники перегружены, программа должна стать более прикладной, а бессмысленное заучивание не делает ребёнка образованнее. Но возникает вопрос: почему разгружать начинают именно знания? Можно избавлять школу от бесконечной отчётности, натаскивания и формализма, который превращает учителя в оператора электронного журнала. Вместо этого чиновник предлагает вычеркнуть до трети математики, физики и химии. И на политическом фоне последних лет это неизбежно выглядит двусмысленно. Гражданину, который умеет считать, сопоставлять цифры, понимать причинно-следственные связи и задавать вопросы об устройстве общества, сложнее продавать готовую картину мира. Государству значительно комфортнее человек, хорошо знающий правильную трактовку истории и значительно хуже — устройство институтов, статистику и иностранный язык. Пространство самостоятельного знания сужается, а государственного нарратива расширяется. Особенно комично это сочетается с бесконечными разговорами о нехватке инженеров и рабочих кадров. Чтобы проектировать двигатель, математика и физика почему-то всё ещё нужны. Чтобы создавать новые материалы — химия тоже. А вот для экономики, где главным кадровым запросом государства становятся оборонные заводы и пополнение армии, образовательная планка действительно может выглядеть иначе. Для штурма руин очередного села высшая математика не требуется. Пожалуй, поэтому выражение «лишние знания» и режет слух сильнее всего. У нормальной школы знания могут быть плохо преподнесёнными, устаревшими или слишком сложными для конкретного возраста. Но когда государственный чиновник начинает делить знания на нужные и «лишние», хочется особенно внимательно посмотреть, что именно государство собирается оставить вместо них.

«Борьбу с онкологией растворяют внутри общей системы ОМС». В проекте бюджета на 2027 год федеральный проект «Борьба с онкологическими заболеваниями» ужимается почти до символических размеров: с пересмотренных 44,9 млрд рублей в 2026-м до 3,87 млрд. На 2028 год заложено 5,76 млрд, на 2029-й — 12,78 млрд. Раньше внутри федерального проекта отдельной строкой шли 140 млрд рублей ежегодно на онкологическую помощь и противоопухолевую терапию. В новом проекте бюджета этой строки больше нет. Минздрав объясняет: деньги не исчезают, а лечение будет преимущественно финансироваться через ОМС — за счёт страховых взносов и накопленных остатков ФОМС. То есть формально государство говорит: онкобольных лечить меньше не станут, просто деньги теперь лежат в другом кармане. Но исчезновение отдельной 140-миллиардной статьи всё равно заслуживает внимания. С 2021 года это был понятный и защищённый финансовый поток именно на онкологию. Теперь его растворяют внутри общей системы ОМС, которая должна одновременно оплачивать практически всю массовую медицину. Для пациента разница проявится не в красивой таблице Минфина, а значительно прозаичнее: будет ли нужный препарат, хватит ли тарифа, не появятся ли региональные ограничения и очереди. И всё это происходит на фоне совершенно других бюджетных приоритетов. На оборону в 2027 году планируется 17,1 трлн рублей — на 27% больше прежнего плана и максимум с начала войны. Одновременно федеральные расходы на здравоохранение, социальную политику и образование предполагается сокращать. Контраст наглядный. Для военных расходов отдельная строка не растворяется. Там не предлагают успокоиться объяснением, что ракеты теперь как-нибудь профинансируют из накопленных остатков другого фонда. 17,1 трлн находятся совершенно конкретно. А вокруг онкологии начинается бюджетная алхимия: прежняя целевая статья исчезает, Минздрав обещает компенсировать её через ОМС и уверяет, что общий объём помощи сохранится. Возможно, сохранится. Но прошлогодняя история уже даёт повод внимательно смотреть за руками: первоначально на онкопроект в 2026 году было предусмотрено около 145 млрд рублей, а к сентябрю бюджетная роспись сократилась до 44,9 млрд. Минфин и ФОМС тогда также объяснили, что выпавшие деньги компенсируют через систему ОМС. Поэтому главный вопрос здесь: насколько устойчивой окажется модель, где специальное финансирование онкологии снимают, а всё большую нагрузку перекладывают на общий страховой котёл — в тот момент, когда бюджет страны всё сильнее подчиняется расходам войны. Приоритеты обычно лучше всего видны не в речах. Они видны в том, какие расходы государство считает неприкосновенными, а какие можно перенести, объединить и пообещать компенсировать потом. Военные триллионы в бюджете стоят намертво. Онкологические миллиарды уже приходится искать по другим строкам.

«Кашпировский оказался удивительно точным предсмертным пейзажем позднего СССР». Сегодня на 88 году жизни умер Анатолий Кашпировский. В конце 1980-х его «сеансы здоровья» показывало Центральное телевидение СССР: в октябре–декабре 1989 года вышли шесть общесоюзных передач, собиравших у экранов огромную аудиторию. Кашпировский был не просто телевизионной диковинкой перестройки. Он оказался одним из самых ярких симптомов общества, у которого начала распадаться рациональная картина мира вместе с самим государством. Страна, десятилетиями строившая легитимность на культе науки, прогресса и материализма, внезапно усаживала миллионы людей перед телевизором ждать дистанционного исцеления. Академические институты ещё существовали, ракеты летали в космос, в школах преподавали диалектический материализм — а государственный телеканал уже предлагал населению массовый сеанс почти чудесного спасения. Историки сегодня связывают взрыв интереса позднесоветского общества к экстрасенсам, астрологии и новым культам с глубокой дезориентацией последних лет СССР: рушились прежние авторитеты, экономическая и социальная система давала сбои, а люди искали новую точку опоры буквально где угодно. Кашпировский не развалил СССР. Он очень хорошо показал, что внутри государства уже что-то развалилось. Когда государственные институты перестают давать человеку нормальный ответ, появляется спрос на чудо. Нет лекарств — появляется целитель из телевизора. Нет внятного будущего — появляются пророки. Нет доверия к системе — вера переносится в человека, который уверенным голосом обещает простое решение. Через два года Советского Союза не стало. Поэтому феномен Кашпировского сегодня особенно интересно рассматривать не как забавный артефакт эпохи малиновых пиджаков, а как маркер поздней стадии советской имперской конструкции. Формально всё ещё существовало: Политбюро, армия, КГБ, ядерный арсенал, огромная территория. Но внутри уже стремительно испарялось главное — вера общества в способность этой системы объяснять реальность и управлять ею. И здесь аналогия с путинской РФ получается довольно интересной. В 2026 году государство снова всё чаще отвечает на совершенно материальные проблемы ритуалом и мифом. Российская церковь отправляет на фронт частицу мощей Дмитрия Донского, которая, по словам иерархов, должна помочь военным «одержать победу». Когда в стране возникли проблемы с бензином, митрополит Екатеринбургский предложил молиться и заявил, что «остаётся уповать только на чудо». На фоне этого военный бюджет продолжает расти: в проекте на 2027 год оборонные расходы увеличиваются до 17,1 трлн рублей, тогда как финансирование социальной политики, образования и здравоохранения предполагается сокращать. Получается знакомая конструкция. Практические проблемы становятся сложнее — язык государства становится всё более мифологическим. Экономические издержки войны объясняются исторической миссией. Современный конфликт описывается через князей XIV века. Политические решения получают почти сакральное обоснование. Вместо ответа «как исправить?» всё чаще предлагается ответ «во что верить?». Именно поэтому смерть Кашпировского выглядит символично. Он был продуктом эпохи, когда огромная система ещё сохраняла внешнюю мощь, но уже теряла способность убеждать людей обычными земными средствами. Поздний СССР сначала перестал обещать работающую реальность — и начал продавать чудо. Сегодня РФ всё чаще демонстрирует похожую тягу: чем тяжелее становится реальность, тем больше в государственной риторике прошлого, сакральности, исторических духов, вечных врагов и чудесного спасения. В 1989-м миллионы советских граждан сидели перед экраном и ждали, когда Кашпировский даст им установку на исцеление. Через два года исчезло государство, которое поставило его в эфир. Кашпировский не был причиной распада СССР. Он оказался его удивительно точным предсмертным пейзажем.

«Чума и знакомый режим тумана». В Иркутской области умерла 28-летняя женщина, у которой подтвердили чуму. Шелеховскую районную больницу закрыли на карантин, под наблюдение взяли 197 контактных лиц. Причину смерти публично подтвердил глава Бурятии Алексей Цыденов. При этом власти самой Иркутской области большую часть дня продолжали говорить лишь об «особо опасной инфекции», не называя заболевание. В регион экстренно прилетела глава Роспотребнадзора Анна Попова, состоялось внеочередное заседание санитарно-противоэпидемической комиссии, больница работает в закрытом режиме. И вот здесь возникает главный вопрос. Если речь действительно идёт о чуме и почти двух сотнях контактов, почему название инфекции россияне узнают не из прозрачного официального сообщения региона, а по кускам — от соседнего губернатора, СМИ и источников? Отдельные издания сообщают о лёгочной форме, но Иркутская область официально это пока не подтвердила. А разница принципиальная: лёгочная чума способна передаваться от человека к человеку через респираторные частицы, её инкубационный период может составлять всего около суток. При раннем лечении антибиотиками заболевание излечимо, но промедление резко повышает риск тяжёлого исхода. Успокаивающее «всё под контролем» здесь работает хуже обычного. Российские власти уже приучили общество к тому, что неприятная информация сначала получает максимально безобидное название. Поэтому опасения, что реальный масштаб может оказаться больше первоначально озвученного, точно не беспочвенны. Есть умершая. Есть карантин. Есть почти 200 контактов. Есть экстренный приезд главы Роспотребнадзора. А официальная формулировка всё ещё — какая-то загадочная «особо опасная инфекция». Очень по-путински: даже когда необходима максимальная прозрачность, государство сначала включает режим тумана. И именно поэтому сейчас важны не успокоительные фразы, а конкретные цифры: какая форма чумы подтверждена, где произошло заражение, сколько человек получили профилактические антибиотики, сколько повторных тестов проведено и появились ли вторичные случаи.

«В больном сознании Путина прошлое окончательно съело настоящее». Сегодняшнее выступление престарелого Вождя оказалось редкой концентрацией позднепутинской риторики в чистом виде. Сначала — глобальный мир и новое мироустройство. Затем — предупреждение, что при прямом нападении на РФ на повестке немедленно окажется применение всего имеющегося оружия, включая ядерное. А под занавес рассуждений о Чёрном море и куда же без привычной присказки: «Получи, фашист, гранату от советского солдата». Глава ядерной державы обсуждает международную безопасность языком изрядно выпившего жителя глубинки. Причём всё это помещается в его картине мира совершенно органично. РФ, по версии Путина, никому не угрожает и не собирается нападать «ни в 2029-м, ни в 2030-м, ни в 2050 году». Одновременно Европа должна помнить о российском арсенале, Украина — получать «гранату от советского солдата», а войну, по его словам, вообще начала не РФ: «с нами начали воевать». Последний тезис особенно прекрасен в столкновении с реальностью: Генассамблея ООН ещё в марте 2022 года квалифицировала действия РФ как агрессию против Украины и потребовала немедленного вывода российских оккупационных войск. За соответствующую резолюцию проголосовало 141 государство. Но спустя четыре с половиной года российскому военному преступнику по-прежнему приходится объяснять, что российская оккупационная армия каким-то загадочным образом оказалась на территории соседней страны исключительно потому, что её «вынудили». Путин уже почти не разговаривает о войне языком XXI века. У него снова «фашисты», исторические территории, вечные враги, окружённая крепость и священная ответка. Война 2026 года с дронами, спутниками, ИИ и высокоточным оружием объясняется населению лексиконом советского агитационного плаката. В больном сознании Путина прошлое окончательно съело настоящее. Старческий маразм стремительно прогрессирует. Престарелому Вождю через шесть дней исполнится 74 и вместе с ним десятилетиями стареет вся государственная оптика. Мир меняется, а система продолжает интерпретировать его через набор воспоминаний, травм и исторических аналогий одного политического поколения. ВОВ становится универсальным шаблоном для любого конфликта, а несогласие с политикой Кремля — в попытку уничтожить РФ. Даже обещание не нападать в 2050 году звучит удивительно. Человек, которому через несколько дней исполнится 74, уже раздаёт гарантии международной безопасности на четверть века вперёд. Хотя куда важнее было бы услышать, какой РФ собирается быть в этом самом 2050-м. Богатой? Технологичной? Свободной? Конкурентоспособной? Нет. Главная позитивная программа будущего сегодня формулируется проще: не нападём. Пожалуй, сегодняшняя речь была действительно программной. Она показала страну, которая пытается рассуждать о будущем словами из прошлого — и её престарелого Вождя, который заблудился в собственном больном сознании.

«Война — государственная, а бомбоубежища — за ваш счёт». У российской гражданской обороны появился новый финансовый инструмент — кошелёк самого гражданина. В Екатеринбурге жильцам предложили оборудовать укрытия в подземных паркингах за собственные деньги: скамейки, воду и биотуалеты — 841 рубль за каждого прописанного. Если собственники проголосуют «за», платёж появится отдельной строкой в квитанции. В Омске родителей воспитанников детсада попросили скинуться по 200 рублей на лавки и запас воды для подвала-укрытия. В Петербурге собственникам зданий и управляющим структурам уже приходят предписания приводить защитные помещения в готовность. Войну начала федеральная власть, последствия прилетают в города, а биотуалет в бомбоубежище покупает Вася из третьего подъезда. Причём речь уже не о Белгороде. Екатеринбург находится глубоко внутри страны. Омск — примерно в 2,5 тысячи километров от украинской границы. В Москве ремонтируют убежища, в Петербурге собираются приспосабливать под гражданскую оборону станции и десятки километров метро. Вот так и выглядит обещанная «безопасность» на пятый год войны. Сначала гражданину объясняли, что всё происходит далеко и ради того, чтобы опасность никогда не пришла к нему домой. Теперь опасность уже закладывают в смету его дома. МЧС восстанавливает более 20 тысяч защитных сооружений в 82 регионах. Ведомство оценивало необходимые расходы примерно в 155 млрд рублей. И по мере того как масштаб задачи растёт, государство всё активнее вспоминает, что у населения тоже имеются банковские карты. Не хватает денег на укрытие? Скиньтесь. Нужна вода? Купите. Лавочки? Оплатите. Видимо, следующий этап гражданской обороны — скидка по карте «Мир» на противогаз. Решения о войне принимались наверху. Военные расходы исчисляются триллионами. Но когда последствия этих решений требуют совершенно бытовых затрат в конкретном подъезде, счёт начинает медленно спускаться вниз — муниципалитету, управляющей компании, собственнику, родителю. Путинская геополитика постепенно приобретает форму дополнительной строки в квитанции ЖКХ. И это, очевидно, далеко не последний такой платёж. Чем дольше продолжается война и чем больше её инфраструктурных рисков переносится внутрь РФ, тем дороже становится защита обычной жизни: ПВО, сетки над объектами энергетики, ремонт убежищ, резервные системы, оповещение, восстановление после ударов. Кто-то всё это должен оплачивать. И практика последних месяцев подсказывает, кого государство будет находить первым. Замыслили наверху, реализуют генералы, а скидывается, как обычно, население.