Толще твиттера

Обещали? Выполняем! 💫 Сегодня Нобелевский комитет вручил премию по литературе канадской поэтессе, эссеистке и филологу Энн Карсон. Главный редактор журнала Анастасия Завозова объясняет, почему Энн Карсон такая классная и почему ее стоит читать именно сейчас 💚

В промежутке между забегом по Франкфуртской ярмарке рассказала, почему нам всем надо читать Энн Карсон. «Действительно, недели Древней Греции в мировом культурном пространстве 2026 года завершились вручением Нобелевской премии по литературе одному из самых известных филологов-классиков в мире. Огненное око поп-культуры обратило свой взгляд на античность и увидело, что это долголетие по степени сохранности может поспорить с московским».

Однажды ИИ решил отнять работу у переводчика художественной литературы и стал ААААААА! С днем переводчика, друзья.

Для нашего журнала написала о том, почему мы до сих пор читаем и смотрим «Сумерки». «Главные герои, Белла и Эдвард, встречаются ровно в тот момент своих жизней, когда у нее еще нет никаких реальных проблем, а у него их нет уже давно. Она — школьница, которой не надо готовиться к ЕГЭ, он — дед, которому не надо в поликлинику. Они встречаются на залитом солнцем лугу, он прекрасен, он весь как божия гроза, она успела накатать сочинение по Шекспиру и сделать матешу, и теперь единственная их проблема — кто из них кого сильнее любит. Такой любви у них никогда не будет, доведись им стать взрослыми, потому что у этой любви есть срок годности и она портится от совместной ипотеки и рассыпанного по полу лего, а здесь Майер навсегда замораживает и любовь, и героев в идеальном состоянии. Белла никогда не будет покупать себе крем от морщин вокруг глаз, Эдвард не умрет от рака простаты, им не придется копить на новостройку где-нибудь в Ново-Сиэтлово и подаваться на налоговый вычет, потому что он сказочно богат и всех проблем у них — см. выше, да разве что Вольтури, как те самые родственники со стороны кладбища, нагрянут в гости, но в итоге даже крови не останутся попить».

Ну и #5книг Whistler, Ann Patchett Пэтчетт пишет какие-то ужасно славные книжки, как будто к ней приходят, не знаю, воображаемые читатели и говорят: «Здрасте, а вы можете написать такую книгу, чтобы там все люди были хорошие, ну и чтобы им жилось как-то нормально, и проблемы бы у них были бы такие, понятные, а не так чтобы мать в детстве на меня холодно посмотрела, и теперь я отморозок, а еще бы лучше, чтоб вообще без проблем, спасибо-пожалуйста». И Пэтчетт берет и пишет такую книгу, про женщину, у которой было много отцов и все хорошие, и человеком она выросла нормальным, и муж у нее приличный, и сестра не мразь конченая, а вовсе даже психотерапевт, и мать как мать, не перемать и слава Богу, и тут она еще в музее встретила старенького отчима, которого сто лет не видела, и они пошли гулять на чужой свадьбе и все им там были рады, а кто не был рад, у того просто сестры нормальной не было. Вьюрки, Дарья Бобылёва Люди застряли на даче и в вечном лете. Дальше начались всякие ужасы. Кабачки буквально по кругу пришлось передавать. Идеальный дачный роман, где внешний, вещный слой — все эти сваленные в кучу на веранде резиновые сапоги, сосланные за город советские собрания сочинений, цветастые халаты, припахивающее сыростью белье, грядки, раскладушки и то самое лето, которое только на даче и замечаешь наконец – чуть ли не заманчивее спрятанного за всей этой августовской, антоновской роскошью второго донышка, куда стучится то самое неизведанное, фольклорное, стоящее за левым плечом и просто страшное: баба огненная, чудище лесное и голый, лезущий на свет пенсионер Кожебаткин. The Correspondent, Virginia Evans По-моему, это задумывалось как приятно сентиментальная история о том, что и в 76 не поздно признать свои ошибки, помириться с детьми и немножечко пожить, но в итоге получилась книга про малоприятную бабку, которая всю жизнь писала письма, чтобы остаться в какой-то условной выдуманной вечности, пока мимо нее проходило настоящее. Поняла, что все-таки не люблю жанр «бабкин ренессанс», потому что он подходит к возрасту и старению как к барьеру, через который нужно перепрыгнуть, чтобы начать жить как положено, по-молодому: влюбляться, путешествовать, разговаривать ртом. То есть, ты жила-жила скучно и неинтересно, ну там, кормила голубей, ездила на другой конец города за маслом, обсуждала с Сергеевной шалав, проходящих мимо подъезда, а потом раз, все осознала и уехала с дедом в Париж, потому что вот так сюрприз, жизнь-то не кончилась. Но всякий, кто уже ощутил это неизбежное взросление на себе, знает, возраст — это не барьер, это трамплин, от которого очень удобно отталкиваться, чтобы в гробу видать эту вашу красивую достигаторскую жизнь, неиронично носить кроксы, крутить закрутки, подкидывать друзьям кабачки и, если уж ехать в Париж, то с Сергеевной и за маслом. The Palm House, Gwendoline Riley Женщина и ее депрессивный друг выпивают в пабах и разговаривают, пока женщина не соображает, что у нее и своей депрессии как говна за баней. Ничего не могу с собой поделать, лезет в голову этот известный «страдающий» мем про Колю с яйцами, ну который: «Да ты видел, какие у меня яйца?! » — «Коля, хватит, пойдем уже». Содержанием этого мема можно описать многие современные книги, когда автор пытается в тощенькую стопочку страниц упихать как можно больше ну, всякого такого, телесного, и прочих трусов с носками, потому что у него/нее в голове есть какой-то смутный полуэйдетический образ большой литературы, которая не приемлет внешних полутонов и внутренней тишины, а действует — ну вот буквально как Коля, а ты видел, что со мной в пятнадцать лет случилось, а ты видел, какая у меня мать была, а еще смотри, как я трахаюсь, ну а что, это жизнь, смотри, мам, как я умею. На самом деле нет, это не жизнь, это некое воображаемое представление о том, какой должна быть литература травмы: непременно рельефной и с картинками, потому что то ли иначе не поймут, то ли это будет уже не литература, и на этом фоне с какой-то особой тоской вспоминается добровольно уходящий в прошлое Барнс, который умел вежливо и как бы слегка стесняясь резать по-живому, оставаясь, знаете ли, в одежде. The Favourites, Layne Fargo/ Фавориты, Лэйн Фарго «Грозовой перевал» на коньках, но коньки в итоге никто не откинул.

В одном черном-черном городе... ...встретились две писательницы хорроров и записали большое красивущее интервью! 😍 Мы собрали в одном помещении мастериц жанра ужасов — Дарью Бобылёву и Настасью Реньжину — фотографа Олимпию Орлову, художника по костюму Полину Гречко, команду Vivienne Sabó и «Смысловой 226», чтобы провести атмосферную (жутко-прекрасную!) съемку и записать разговор писательниц, не понаслышке знающих, каково это: пугать людей своими историями. Настасья Реньжина — автор книг «Бабушка сказала сидеть тихо» (суммарный тираж ~300 000 экземпляров), «Сгинь!» Дарья Бобылёва — автор книг «Вьюрки», «Наш двор», «Магазин работает до наступления тьмы» 🔴Читать строго на ночь!

Сняли и записали очень красивый и очень умный разговор Дарьи Бобылёвой с Настасьей Реньжиной — о грибах, леших, природе тьмы, подслушанных сюжетах, снах, писательстве как психотерапии, убийствах героев, писательском процессе и том, как писатели пробалтываются в своих книгах. Бонусом — советы от Насти как перевезти домового в новую квартиру, и от Даши — как вернуться из леса с грибочками (и в принципе вернуться). Вообще — замечу в условных скобках — мне кажется, что в российской жанровой литературе сейчас все гораздо интереснее, чем в условной боллитре. Ее авторы структурнее думают, идут за сюжетом и не тонут в языке, возможно, как раз потому что идут за сюжетом и им не нужно добивать объем и замазывать пустоты в истории метафорическим маслицем, которое мгновенно отщелкивается, распадается, обнажая исходную жидкость мысли. По крайней мере я в жанре сейчас вижу уверенное спокойствие по-настоящему профессиональных писателей, которые не тащат музу из кровоточащего пупа, не хотят заставить нас задуматься, а просто рассказывают истории, потому что иначе не могут.

Друзья, на фестивале «Красная строка» в моем самом после Москвы любимом городе Екатеринбурге я участвую в двух мероприятиях и буду очень рада всех увидеть и обнять. В субботу 22 августа расскажу о том, почему перевод художественной литературы занятие далеко не художественное. Модератор — тот самый Максим Мамлыга. 14.00, Лекторий №1. Ветер В воскресенье 23 августа буду задавать вопросы Марии Нырковой про ее сборник рассказов «Яблоки и змеи». 15.00, Лекторий №1. Ветер Кроме того, возле инфоцентра стоит очень красивая фотозона «Смысловой 226» с яблоками и не менее наливными цитатами, не проходите, так сказать, мимо.

Сегодня в «Медленном чтении» рассказ датского писателя Германа Банга, написанный более 120 лет назад. Перевод Насти Завозовой ждал своего часа почти столько же четыре года — тогда он так нигде и не вышел. Видимо, для того, чтобы появиться в Журнале сейчас 🙌 В начале XX века Банг был очень популярен в России: его работы практически сразу выходили в переводах на русский язык, а сам Банг часто посещал страну и не раз признавался в том, что русская литература, и особенно поэзия, оказала на него огромное влияние.

В нашем журнале вышел рассказ датского классика Германа Банга в моем переводе. Банг, конечно, считается представителем новой волны в датской литературе, которая больше внимания уделяла реализму, детальности текста и стремление Банга к реалистичности заметно, например, в том, как его герои постоянно повторяют слова, на разные лады перекатывают одну и ту же поразившую их мысль, но, в целом, я все равно его считаю представителем сумеречного датского романтизма, в котором на смену чумной, черной красоте андерсеновской сказки пришла восковая красота излома и безысходности. Любовь можно внести в комнату как лампу, тогда будет не так страшно умирать.